Елена Гуткина: “Я не могла представить, насколько испытание светом может быть непростым”

Танцовщики Дмитрий Мельников, Сусанна Воюшина и режиссер Елена Гуткина. Размытое дождем объявление на заборе в Калинушке о том, что команда проекта “Дача — это тело” собирает дачные номера для выставки в Архангельске. Фото: Елена Гуткина

Проект “Дача — это тело” продолжает публиковать интервью с художниками, его воплощающими, в честь завершения своего первого лета. Оно прошло в Варьякке в окрестностях Оулу на севере Финляндии и Калинушке в окрестностях Архангельска на севере России. Эти два пространства исследовали и соединяли с помощью современного искусства, технологий и традиционного садоводства художники Сусанна ВоюшинаДмитрий МельниковЕлена ГуткинаТаня РоманДжон Коллингсвуд и журналист Лёля Власенко, которая и поговорила с ними о промежуточных итогах проекта.

Елена Гуткина — режиссер, живущая в Москве. Перед тем как снимать кино, Елена работала журналистом в различных российских и международных изданиях и на радио. В рамках проекта “Дача — это тело” Елена провела все лето в Архангельске и Калинушке, исследуя тело, танец, их свободу и пространство, диктующее непривычную — или отрицающее привычную — хореографию.

Елена Гуткина пробует морошку впервые. Фото: Дмитрий Мельников

Когда и как вы решили снимать кино?

Я связываю этот момент с поездкой в Индию, куда я ездила в командировку на духовные учения Далай-ламы в 2010 году. Помню, что в Дарамсале я заболела, у меня была температура, но у меня была какая-то слепая убежденность, что я отсюда не уеду, пока не возьму интервью у Далай-ламы. Я даже поменяла билеты на самолет. Не знаю, но мне несказанно повезло с ним встретиться. Фотография встречи с Далай-ламой очень долго стояла на полке в квартире бабушки и дедушки. С нежностью этот момент вспоминаю. Сейчас их уже нет, они ушли не так давно. А где теперь эта карточка — даже не знаю.

Когда я вернулась в Москву, я свалилась наконец с температурой, и кажется, во время болезни мне остро захотелось снять плавающую клубнику в компоте. Я купила ручную камеру и стала ездить после работы на Воробьевы горы снимать темными вечерами свои маленькие пробы.

Было ли ощущение, что образы, их видеозапечатление сильнее слов? Чего такого не хватает словам, — книгам, статьям — что может дать кино?

Я ничего не думала про образы и видеозапечатление. Это было похоже на инстинкт, на импульс. Мне нужно это снять, и мне нужна камера. Я даже до конца не понимала что снимаю. Шла за изображением и ощущением. Когда ты снимаешь, ты не думаешь, и в этом благодать сьемочного процесса. Только потом начинаешь связывать одни ниточки с другими, и то далеко не все удается связать, не все удается разглядеть, конечно, до конца понять, что-то уяснить в том, как камера снимает и что и как ей удается снять, а что — нет.

Поэтому ли вы предпочли кино журналистике?

Потом еще пару лет я оставалась в журналистике, ходила по 31-м числам месяца снимать марши несогласных, мне очень нравилось видеть и слышать тех, кто хотел что-то менять в стране, быть с ними рядом, я заряжалась, но потом что-то изменилось, теперь я не люблю находиться в толпе. В какой-то момент кино забрало, притянуло к себе, я поступила в мастерскую к Артуру Аристакисяну в Московскую школу нового кино, и эта встреча стала поворотной.

Ваш фильм “Волк и семеро козлят” — самый известный широкой публике — чуткая и чувственная история про отца и сына с особенностями развития. Сын заточен в своем теле — и в своем доме, одинаково не позволяющих ему выражать себя, одинаково наполненными безрадостными ритуалами. Что было самое важное для вас в этом исследовании связи тела и дома и в целом в работе над этим фильмом?

Постер фильма Елены Гуткиной и Генриха Игнатова “Волк и семеро козлят”

С момента знакомства с героем мне захотелось снять его пластику, меня интересовало все, что он делает: как встает с кровати и как лежит, как ест и как не ест, как ходит и как останавливается, как говорит и как слушает или молчит. Камера наблюдает за тем, как он двигается, внутри и снаружи. Мне было важно зафиксировать все его микро- и макро- движения. Потом на месте мы уже решали с Генрихом Игнатовым (соавтором картины), каким образом эту задачу решить, чтоб герой имел возможность войти в кадр (и выйти тоже).

Фильм снят в манере, которую можно было бы назвать импрессионисткой. Казалось бы, мы видим кусочек тела или ложку, кружающуюся в чае, и пальцы, одни только пальцы, ее держащие, дают почувствовать боль всего тела, всю его историю. Как вы нашли этот художественный метод съемки, что было самое сложное и самое любимое во время съемок?

Дом, в котором живут герои, по сути, состоит из двух комнат – кухни и спальни. Камера утыкается либо в кровать, либо в стол и фиксирует все, что происходит вокруг этих двух объектов. Самое любимое – это пребывать в пространстве фильма, самое сложное, наверное, — как быть со всем тем, что мешает случаться фильму.

Отсутствие границ, нераздельность, единство, постмодернисткий поток сознания, переплетающийся с внешними событиями, мысль как действие — все это свойственно духу современного искусства танца, а также философии буддизма и индуизма. Вы один из немногих журналистов, которому удалось поговорить с Далай Ламой. Помните, о чем он вам сказал? Как эта встреча повлияла на вашу жизнь?

Сейчас пытаюсь вспомнить о чем мы с ним говорили. Интервью было довольно формальное, но почему-то всплывает фраза, привожу не дословно, но что-то вроде — все думают, что я чертик или дьяволенок, ха-ха-ха (и его долгий смех)…

Елена Гуткина. Фото: личный архив

Что для вас дача? Что вы мечтаете исследовать в проекте?

Мне не очень нравится слово «дача», мне больше по душе “деревня”, тем более что Россия – это больше про деревни. Но и дача, и деревня – это про землю, про кусок земли, где ты можешь посадить дерево или кустик ежевики, и каждый год приезжать и проверять, выжило оно или нет. В этой проверке дачников или деревенских жителей очень много чувства, которое очень многое дает – смотреть по весне, проросло зерно, что ты посадил, приняла его земля, или нет, и сокрушаться, – почему нет, хотя ты все сделал, казалось бы, как следовало.

В нашем проекте мне было бы интересно исследовать внутренние движения, движения неявные, скрытые в теле, возможно, для этого нужно будет подойти к нему немного ближе чем обычно.

Видео, которыми вы делились во время первого лета проекта, отличаются от привычных способов запечатления перформанса: вы играете с фокусом, с границами видимого, “героем” становится то все тело, то одни только пальцы… Такая съемка передает многое из того, что нельзя с языка тела перевести на язык слов. Что было самым сложным в съемках танца?

Сложным, наверное, было не двигаться, стоять неподвижно за камерой. Сайт-специфичное искусство оказалось мне очень близко. Порой мне хотелось самой попробовать импровизацию в выбранном пространстве.

Когда мы выходили “в поле”, никто не знал, что будет снято, все происходило спонтанно. Иногда получалось так, что ребята не были довольны собой, а я была в восторге от съемки, иногда – наоборот. Танец случался, а камера его не брала. Может быть, позволить этому быть и было самым сложным.

Одна из главных идей проекта — и современного танца — это импровизация. Неоднократно в дачном пространстве — и в студии, вдохновленные им, — импровизировали участники проекта танцовщики Дмитрий Мельников и Сусанна Воюшина. Вы не просто фиксировали их движения, но сами фактически участвовали в контактной импровизации. Как это влияло на сам подход запечатления танца и на ваши личные движения? Ощущалили вы, что ваши движения с камерой — тоже танец?

Нет, тут хитрее. Если ты двигаешься вместе с камерой, ты танца не увидишь, тела конечно, будут двигаться, но танец так можно и пропустить. Чтобы увидеть, нужно не двигаться. Замереть. Как на дискотеке в детстве, стоять в сторонке и смотреть во все глаза на того, кто тебе нравится.

Преодоление заборов-границ — внутренних и внешних, — было одной из главных задач проекта “Дача — это тело”. Какие заборы были самыми высокими, и как удавалось сквозь них прорваться?

Не скажу, что высокий забор меня может остановить, но я не настаиваю. Надеюсь, что я уважаю границы другого, потому что сама интроверт и очень хорошо понимаю желание не сближаться. Меня не обидит, если кто-то меня не пустит в дом или косо на меня посмотрит. Это право каждого. Может, я и пообижаюсь, а потом меня отпустит.


Не думаю, что нужно сквозь них прорываться, потому что там где есть чему быть, там заборов нет, там все легко, и чаем напоют, и баранками угостят. Правда, у меня очень плохая память, я легко все забываю, поэтому снова могу постучаться в двери замка синей бороды, но это уже другая история. Ходить с вывернутыми карманами – любимая практика.

Все лето вы провели в Архангельске и его окрестностях, где ночи белые. Как это влияло на процесс съемок и ваше видение проекта, скучали ли вы по тьме, по привычной ночи?

Да. Я даже не могла представить насколько испытание светом может быть
непростым. Я очень соскучилась по ночи. Когда стали зажигаться фонари, я
наконец успокоилась. Давно забытое чувство. Я собиралась снимать в
режимное время, и белые ночи дают этот зазор – момент перехода, когда свет
такой хрупкий, но это время не всем могло быть удобно.

Десятки фотографий, где вы запечатлели детали дачного пространства Калинушки, представлены на выставке в Галерее Центра социальных инноваций Архангельска, посвященной первому лету проекта «Дача — это тело», в том числе в форме зина. Как родилась эта идея — и что может передать фотография, чего не может видео, по вашим ощущениям?

Я бы сказала, что видео в принципе может, а фотография – нет, точнее она
может по-другому. У видео есть ножки, оно может убегать. У фотографии же
есть эта природная способность замирать, смотреть во все глаза и вмещать.
Может быть поэтому я снимаю, как фотографирую – статично.

Зин с фотографиями Елены Гуткиной, Дмитрия Мельникова и Сусанны Воюшиной на выставке “Дача – это тело” в Галерее Центра социальных инноваций Архангельска


Вообще я страшно рада, что у нас получилось довести до ума зин с номерами
в форме отрывного календаря. Всего в нем 365 фотографий. На первом этапе
я думала, что он будет про номера, позже я все яснее стала понимать, что он –
про контекст, что попало в кадр, какой кусочек дерева, листика, кукла на
подоконнике, пугало, окно или дверь, провода, узоры.

Мне кажется, он должен понравиться тем, кто любуется ровно лежащими дровами в поленнице или… очень не понравиться (смеется). Сами дачные номера меня вдохновили на разные важные размышления, но ими, возможно, я поделюсь в отдельном тексте…

Тень Елены Гуткиной. Фото: личный архив

Интервью c участниками проекта “Дача — это тело“представлены на одноименной выставке, которая проходит в Галерее Центра социальных инноваций Архангельска.

Stay tuned for the English version!

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: